Мы продолжаем публиковать воспоминания жителей Волченского о народном сопротивлении, которые собраны в альбоме «Ничто не забыто, никто не забыт» и бережно хранятся библиотекарями Волченского отдела МЦБ.
Как начиналось сопротивление в Волченском
Лето 1942 года принесло в хутор Волченский не только зной, но и свист вражеских бомб. Пока взрослые пытались спасти семьи в хаосе окружения, вчерашние мальчишки начинали свою тихую войну. О том, как зарождалось народное сопротивление, в воспоминаниях очевидца тех событий.
Давно это было. 22 года назад на протяжении 8 месяцев хозяйничали на нашей земле фашистские оккупанты. 22 года – много, восемь месяцев – мало. Но слишком много горя выплакано за те восемь месяцев. Лето сурового 1942 года. Прошел год войны. Молниеносный план Гитлера о захвате всей европейской части Советского Союза со столицей Москвой был сорван. Остервенелые орды фашистов, имея большой перевес в живой силе и технике, летом 1942 года развили сильное наступление на Сталинград.
Докатилась волна войны и до нашего Волченска. Все чаще стали появляться фашистские самолеты. Станция Лихая почти ежедневно подвергалась варварским налетам вражеской авиации. Оставалось только удивляться мужеству и стойкости железнодорожников: каким чудом им удавалось почти под непрерывным огнем налаживать разрушенные пути и обеспечивать движение поездов. Бомбили и Волченск. Это было в летнее солнечное воскресенье. Три тяжелых вражеских бомбардировщика на высоте 2000 метров двигались с запада на станцию Лихую. Наши открыли заградительный огонь. Гитлеровские молодчики не рискнули зайти в полосу огня и, развернувшись, пошли над хутором. Самолеты шли ровным строем, не меняя высоты, и вдруг раздался пронзительный свист бомб. Это было неожиданно. В тот день погибли женщины и дети.
Фронт приближался. На дорогах стали появляться беженцы – так называли в то время людей, которые не хотели оставаться у немцев, бросали свои родные места и шли на восток. Эвакуация… Отступление. Это страшные слова войны, а еще страшнее сама картина отступления. Все двигались по дорогам, поднимая тучи пыли. Жара. Жажда. У колодцев выстраивались очереди. Рев скота, плач детей, крики слышались по дорогам. Часто налетали самолеты противника и начинали бомбить людей и животных. Тяжелое это было время.
В начале июня 1942 года пришел приказ – эвакуироваться, но к этому времени мы фактически были уже в окружении. За 3-4 дня мы успели проехать несколько десятков километров в сторону станции Константиновской, и кольцо окружения сомкнулось. Мы вернулись в Волченск. Началась оккупация. Немцы пришли не сразу. Несколько дней в хуторе было безвластие. Население попряталось в подвалах. Стояла жуткая тишина. А потом появились они: наглые, в зеленом обмундировании, больше похожие на бандитов, чем на солдат. «Курки, яйки, маляко! Шнель!» – с этими словами начались грабежи и расправы. С собой фашисты принесли закон: «За малейшее ослушание – расстрел». Они установили свою власть в хуторе – назначили атамана, из подворотен вылезли бывшие кулаки, ставшие полицаями.
Но мы, пацаны, не собирались сидеть сложа руки. Первым делом нужно было оружие. Прослышали, что на окраине, в Савичевке, наши войска при отступлении закопали склад. Взяли кошелку и пошли. В тот момент в хуторе были только полицаи. Склад нашли быстро: там оказались гранаты. Набили ими полную корзину, прикрыли сверху платком и двинулись обратно. На Колесниковом бугре сердце ушло в пятки: мы нос к носу столкнулись с огромным обозом румынских войск, которые только что вошли в хутор. Сворачивать некуда, бежать – значит выдать себя. Стараясь не выказать страха, мы прошли мимо врага со своей взрывоопасной ношей. Это была наша первая самостоятельная операция.
Наступила осень. Мы продолжили поиски оружия. От Николая Фетисова я услышал, что в Скелетовой балке якобы есть захороненный пулемет. Я обшарил все кусты, но пулемета так и не нашел. Зато откопал исправную винтовку. Это была большая удача. А моей заветной мечтой стал пистолет. И вскоре случай представил мне такую возможность…
Однажды я крутился около немецкого штаба, который находился в доме Ермиловых. К штабу подкатил танк. Экипаж ушел в дом. А я подошел к танку просто поглазеть на грозную машину. И вот она, мечта! Заметив на башне кобуру с пистолетом, я быстро выхватил оружие и бросил его прямо под танк, а сам отошел в сторону. Танкисты вернулись, запрыгнули в машину и уехали, так и не заметив пропажи. Как только танк скрылся, я подобрал драгоценный трофей и спрятал его под пальто.
К сожалению, эта запись в Волченском альбоме осталась неоконченной, а имя смелого автора – неизвестным.
Обычная печь стала путем к свободе
Бывает, что спасением становится не оружие, а обычное ремесло. В годы оккупации хутора Волченского простая печная труба превратилась в лазейку на свободу. О том, как подневольный труд помогал бороться с врагом, вспоминает свидетель тех событий Николай Васильевич Акатнов:
– Мне было 26 лет, когда в Волченск пришла война. На территории местных ферм оккупанты устроили лагерь для военнопленных под охраной румын. Кормили узников всем миром: жители хутора приносили несчастным любую еду, какую только могли найти.
Меня, как мастера, заставили строить в бараках печи. В одном из помещений не хватило кирпичей, и в кладке осталась широкая дыра, где должна была проходить труба. «Ребята, если можете, – спасайтесь», – шепнул я пленным. Позже по хутору поползли слухи, что через этот лаз и другие потайные пути удалось бежать десяткам человек.
Помню я и страшную трагедию в местной школе, где располагался госпиталь. Там лежали раненые – и наши, и немцы. Когда Красная армия начала подходить к Волченску, враги эвакуировали своих, а здание с нашими бойцами подожгли. Многие погибли в огне, но некоторых удалось спасти. Одного из солдат вынесла из пожара Мария Прокофьевна Темонова.
Жизнь в оккупации была пропитана страхом. Даже молодежи, которой вопреки всему хотелось встречаться и общаться, не давали покоя. Полицейский Александр Б. зорко следил за каждым нашим шагом: стоило нам собраться вечером, как его плетка тут же начинала хлестать наши спины. Но никакие побои не могли убить веру в то, что враг будет разбит.
Цена папиросы и спасенная жизнь
Бывают мгновения, когда один человеческий жест определяет судьбу на годы вперед. В истории хутора Волченского семья Греченковых осталась символом милосердия и мужества: муж поплатился жизнью за одну папиросу, протянутую пленному, а жена, рискуя собой, спасла советского разведчика прямо из логова врага.
Январским днем 1943 года через заснеженный Волченск немцы гнали колонну советских военнопленных. На крыльце своего дома стоял местный кузнец Павел Михайлович Греченков. Когда один из изможденных бойцов прошептал: «Товарищ, дай покурить», – Павел Михайлович, не раздумывая, протянул папиросу.
Этот жест милосердия привел фашистов в ярость. Кузнеца жестоко избили прикладами прямо в его доме, а затем, полуодетого, швырнули в строй пленных. Его жена, Феодосия Максимовна, в отчаянии бежала за колонной, умоляя вернуть мужа, но была отброшена ударом немецкого сапога в снег. Павла Михайловича угнали в Германию.
Спустя некоторое время в доме Греченковых разместился штаб оккупантов. Феодосия Максимовна слышала, как в соседней комнате допрашивают советского разведчика. Он молчал. Воспользовавшись минутной передышкой палачей, избитый, окровавленный солдат выскользнул в сени и прошептал: «Мамаша, помоги уйти…»
Женщина не дрогнула. Схватив ведро, она сделала знак солдату следовать за ней. Пока немцы не спохватились, она вывела его к глубокому яру, за которым начинались кустарники и сад. Когда фашисты выбежали к колодцу и приставили автомат к ее груди, Феодосия Максимовна спокойно указала на ведро: «Пить хочу, господь с вами…» Разведчик успел скрыться.
После войны Феодосия Максимовна долго ждала вестей о муже и пропавшем сыне. Но чуда не случилось. Спустя три года из Красного Креста пришло извещение: Павел Михайлович Греченков умер 7 апреля 1944 года в немецком лагере XX-А.
Такое не забывается и не прощается. Жизнь простого труженика, оборванная за одну папиросу, и мужество женщины, спасшей бойца под дулом автомата, навсегда останутся в истории Волченского.
Хутор избежал кровавой расправы
В феврале 1943 года жители нашего хутора оказались в шаге от страшной расправы. Лишь стремительное наступление Красной армии превратило уже подписанный «расстрельный список» в простое свидетельство неудавшегося преступления.
В годы оккупации одной из активистов местного сопротивления была председатель сельсовета коммунист Мария Прокофьевна Пименова. Она осталась в хуторе, каждый день рискуя быть выданной фашистам. Примечательно, что даже атаман Х. Дорошев, вопреки своей должности при немцах, не выдал ее, а в моменты облав тайно предупреждал Пименову, чтобы она скрылась в степи.
В это время хутор стал настоящим разведцентром. В подвалах и домах местных жителей (Л. Новодарского, И. Малова, М. Босова и других) тайно укрывались наши солдаты. У них была рация, спрятанная в полуразрушенном подвале. Через нее бойцы передавали данные о передвижении вражеских колонн, а по ночам сигнальными ракетами указывали цели нашей авиации.
Развязка наступила в середине февраля 1943 года. Отступая под натиском наших войск, фашисты проявили свою истинную сущность: 13 февраля они заживо сожгли раненых в здании школы-госпиталя. А уже на следующий день, 14 февраля, в хутор вошли советские разведчики.
Страшное открытие ждало жителей в брошенной немцами комендатуре. В оставленной в спешке кассе был найден список «смертников» – активистов и их семей, которых должны были расстрелять.
В списке значилось 20 имен и целых семей: М.П. Пименова и ее семья, начальник шахты Лесников, рабочий Власов, семьи Каташевских, Баташковых, Косяковых, Солянниковых, Сафоновых, Гонтаренко, а также А.П. Савичева, Н.Т. Савичев, М.П. Прусаков и другие.
Расправа была назначена на 20 февраля 1943 года. В балку Западную должны были прибыть каратели СС, чтобы расстрелять людей в заранее подготовленных траншеях. Враг не успел совершить это злодеяние. Смертный приговор так и остался на бумаге, став вечным напоминанием о том, какой ценой была куплена свобода.
Е. Богачева. Е. Донченко, библиограф МЦБ.
